Народно-песенная культура русского старожильческого населения Западной Сибири

Мехнецов ставит в центр исследования не вопрос о том, какие отдельные песни были принесены за Урал, а процесс возникновения и развития народно-песенных традиций на протяжении нескольких столетий истории русского населения Сибири.

Сам факт образования к концу XVIII века постоянного русского населения на огромной территории от Урала до Тихого океана он рассматривает как большое историко-культурное явление. В новых условиях переселенцы не просто сохраняли набор привезённых навыков и представлений. Они приспосабливали и преобразовывали их, создавая новые формы хозяйства, быта, коллективного сознания и отношений.

Песенные традиции для автора — активная часть этой системы. Поэтому фольклорный материал может служить историко-этнографическим источником: через него можно исследовать не только художественные формы, но и сам процесс формирования культурной среды.

Особенно важен ранний историко-культурный слой — традиции сибирских старожилов. Мехнецов подчёркивает, что их музыкальная культура до этого почти не рассматривалась как самостоятельный предмет специального исследования.

География работы выбрана не случайно. Тобольское Прииртышье, Томское Приобье и Енисейский район связаны с ранними центрами русского освоения на Иртыше, Оби и Енисее. Вокруг Тобольска, Томска и Енисейска складывались первые устойчивые очаги постоянного населения; через эти районы проходили и дальнейшие миграционные потоки.

Работу автор сразу ограничивает: она не претендует на полное решение проблемы всей русской песенности Сибири. Это специальное исследование старожильческого слоя и одновременно постановка более общих вопросов.

В первой главе Мехнецов связывает изучение народной культуры с вопросами присоединения, заселения и хозяйственного освоения Сибири.

Народная культура, по его логике, складывается в конкретных экологических и социально-экономических условиях и сама влияет на историческую жизнь сообщества. Поэтому историю песенной традиции невозможно объяснить только музыкальным анализом или только историей поселения.

Фольклористика здесь выступает смежной историко-этнографической дисциплиной. Обряд, песня, музыкальная форма, условия исполнения, состав населения и хозяйственная организация рассматриваются как взаимосвязанные части одной системы.

Для автора особенно важно различать культурные образования, возникшие в разное время и на разных основаниях. Под общим названием «сибирский фольклор» скрываются традиции, отличающиеся историей формирования.

Отсюда возникает необходимость изучать не абстрактную «песню Сибири», а конкретные историко-культурные комплексы и локальные традиции.

Мехнецов возражает против представления Сибири как пространства одной однородной русской музыкальной культуры. Разные волны переселения создавали различные условия.

Ранние русские поселения XVII–XVIII веков, поздние переселенческие массивы XIX — начала XX века, смешанные зоны и соседство иных этнокультурных групп образуют многослойную картину.

В зависимости от условий могут происходить разные процессы:

• сохранение исходных локальных особенностей;
• заимствование;
• взаимное воздействие;
• трансформация;
• нивелирование первоначальных различий;
• сосуществование разных традиций;
• разрушение отдельных элементов.

Задача исследователя — не объявить любой вариант «искажением» первичного образца, а понять, какой процесс привёл к его современному состоянию.

Важнейший методический тезис работы — культурную принадлежность нельзя уверенно определять по одному песенному тексту.

Один и тот же сюжет или слова могут существовать в разных музыкальных традициях. Поэтому Мехнецов придаёт самостоятельное доказательное значение:

• строению напева;
• ладовым принципам;
• метроритмике;
• многоголосию;
• функциям голосов;
• исполнительской манере;
• связи песни с обрядом и формами бытования.

Музыкальная структура становится не иллюстрацией к истории, а источником для историко-культурного анализа.

Мехнецов подробно характеризует материалы, на которых строит выводы.

Экспедиционная работа 1966–1977 годов заняла более двадцати месяцев. Было обследовано около 250 поселений; записи произведены в 226 населённых пунктах. Общий массив — около 2500 музыкально-фольклорных записей.

Он привлекает и другие собрания, в том числе крупный фонд словесных записей Томского государственного университета, где к 1970 году насчитывались тысячи фольклорных текстов.

Однако количественный масштаб не является для автора самоцелью. Важно, что полевая запись позволяет видеть материал в традиции: кто поёт, что входит в репертуар исполнителя, в какой ситуации звучит песня, как устроено многоголосие, что говорят сами носители.

Мехнецов обсуждает не только собственные экспедиции, но и научную ценность опубликованных сборников.

Печатная публикация всегда является результатом отбора, редакционной подготовки и нотации. Поэтому её нужно читать с учётом принципов составителя: какой материал выбран, что осталось вне книги, каким образом записан напев, насколько полно отражена исполнительская ситуация.

Для сравнительного исследования особенно опасно механически объединять разнородные публикации в один «сибирский корпус», не учитывая их источниковую природу.

В этом смысле метод Мехнецова одновременно музыкальный и источниковедческий.

Полевая работа даёт возможность изучать не только отдельные произведения, но и репертуар человека или группы.

Через повторные записи, набор жанров, местные названия и способы исполнения проявляется система локальной традиции. Это позволяет отличать устойчивые нормы от случайного индивидуального варианта.

Для автора конкретный исполнитель — не анонимный носитель «народной песни», а участник музыкальной культуры определённого поселения и историко-культурного слоя.

Третья глава соединяет современное состояние фольклора с историей заселения.

Мехнецов различает старожильческий, новосельческий и смешанный историко-культурные комплексы. Эти категории не тождественны административным районам и не должны механически пониматься как описание всего населения каждого села. Они характеризуют происхождение и состояние культурных традиций.

Для старожильческого комплекса центральным оказывается процесс формирования постоянного земледельческого населения и крестьянской общины.

В Тобольском и Енисейском районах этот процесс начинается раньше; в Томском регионе автор связывает решающую фазу главным образом с первой половиной XVIII века.

Исследуя происхождение старожильческих традиций, Мехнецов придаёт большое значение севернорусскому компоненту.

Но речь не идёт о буквальном переносе единой «северной культуры». В Сибирь приходили носители различных локальных традиций, а переселенческие потоки и внутрисибирские перемещения создавали сложное взаимодействие.

Севернорусские признаки для автора важны как один из наиболее заметных исходных пластов, который в новых условиях мог преобразоваться и получить иное значение.

Основными тенденциями формирования старожильческой песенной культуры Мехнецов считает трансформацию и сохранность.

На раннем этапе значительную роль играет нивелирование: локальные различия привнесённых традиций стираются, поскольку новая крестьянская община должна выработать общие нормы музыкального общения, обряда и ансамблевого исполнения.

Одновременно отдельные устойчивые признаки сохраняются. В новых условиях они могут перестать быть локальными особенностями конкретной области Европейской России и превратиться в ведущие черты более широкой сибирской культурной системы.

Именно сочетание сохранения и преобразования создаёт, по Мехнецову, новое качество старожильческой традиции.

На более крупном уровне анализа Мехнецов выделяет в Томском Приобье три подгруппы старожильческой традиции.

Томская группа охватывает пространство по Томи от Сосновского Острога, окологородные районы, а далее вниз по Оби в направлении Кривошеина.

Уртам-Шегарская группа связывается с Обью от Кругликова до Трубачёва и с поселениями по Шегарке.

Притрактовая группа включает старожильческие сёла к востоку от Томска вдоль старого тракта.

Границы этих групп основаны не только на географии. Мехнецов учитывает:

• репертуар;
• музыкально-стилевые признаки;
• формы бытования;
• исполнительскую практику.

Эта трёхчастная модель не отменяет более дробных локальных групп и свадебных зон, выделенных в ранних публикациях. Она относится к другому масштабу обобщения.

Четвёртая глава начинается с критики старого взгляда, согласно которому сибирская песенность якобы состоит из обеднённых, искажённых заимствований.

Мехнецов показывает, что подобные суждения часто строились на ограниченном материале районов со специфическим промысловым или ссыльнопоселенческим составом и затем необоснованно распространялись на всю Сибирь.

Экспедиционные записи старожильческих земледельческих районов, напротив, обнаруживают богатый жанровый состав, развитую форму, устойчивые стилевые нормы и высокую исполнительскую культуру.

Вариант для автора — не свидетельство «порчи», а форма жизни традиции.

Для детального структурно-типологического сравнения Мехнецов выбирает свадебную песенность.

Свадебный обряд сравнительно консервативен, функция песни обычно яснее, чем у свободной лирики, а сюжетные и музыкальные типы могут сопоставляться между регионами.

Автор сравнивает материалы Томского Приобья, Тобольского Прииртышья и Енисейского района, пытаясь отделить:

• общерусскую основу;
• общие старожильческие черты;
• зональные и локальные различия.

Один из методически важных результатов анализа — необходимость разделять текстовую и музыкальную вариантность.

Один сюжет может существовать на разных напевах. Сходные или формульно родственные напевы могут сопровождать разные тексты.

Поэтому для исследования генезиса недостаточно построить только указатель сюжетов. Нужны самостоятельные сети:

• сюжетных связей;
• мелодических вариантов;
• формульных напевов;
• локальных типов;
• функций в обряде.

Эта логика непосредственно реализована в приложениях книги.

Свадебные песни анализируются на нескольких взаимосвязанных уровнях.

Метроритмическая организация стиха и напева обнаруживает устойчивые типы. Некоторые признаки, которые в областях Европейской России являются локальными, в старожильческой Сибири могут получать более широкое распространение и центральную структурную роль.

То же относится к ладоинтонационным формулам. Мехнецов исследует сочетание опорных тонов, типичные попевки и кадансовые обороты.

Каданс особенно важен для ансамбля: устойчивые формулы помогают согласованно организовать завершение музыкального построения.

Стиль старожильческой песенности определяется не количеством одновременно звучащих голосов, а характером их взаимодействия.

Мехнецов анализирует функции нижнего, среднего и верхнего голосов, способы расхождения и схождения линий, ладовую согласованность вертикали.

Сравнение показывает структурно-типологическую общность при наличии локальных вариантов.

Именно такая комбинация — общие принципы и местная конкретизация — становится для автора одним из главных признаков исторически сложившейся культурной системы.

В разделе о свадебной культуре Мехнецов отдельно рассматривает материалы Петухова и Губина.

Среди них выделяются сольные причитания декламационного типа. Они позволяют показать форму, в которой музыкальное движение особенно тесно связано с речевой интонацией.

Автор сопоставляет их с другими формами свадебного плача и использует локализацию материала как часть анализа зональных особенностей.

Этот пример показывает, зачем исследованию нужны одновременно место, обрядовая функция, форма исполнения и музыкальная структура.

Во второй главе Мехнецов противопоставляет экспедиционный фонд печатной антологии не по принципу «поле истинно, публикация ложна», а по полноте контекста. Экспедиционные материалы фиксируют состояние традиции в конкретный момент и позволяют видеть репертуар человека или группы не после книжного отбора, а как живой набор исполняемых произведений.

Для автора особенно ценны три свойства поля.

Во-первых, можно сопоставлять жанровый состав и степень сохранности традиции. Отсутствие песни в одном позднем полевом сезоне само по себе не доказывает, что её не существовало раньше; поэтому Мехнецов постоянно обращается к более ранним описаниям и публикациям.

Во-вторых, магнитофонная запись сохраняет исполнительскую манеру — то, что теряется при публикации одного поэтического текста. Именно здесь становятся доступны многоголосие, тесситура, тембр, атака, ритмическая свобода и реальные функции голосов.

В-третьих, экспедиция фиксирует комментарии самих певцов: названия жанров, обстоятельства исполнения, отношение к песне, память об обряде и локальные различия. Для Мехнецова это не вспомогательная «фольклорная справка», а часть источника.

Значительная часть второй главы посвящена истории публикаций сибирского фольклора. Автор рассматривает ранние и более поздние сборники не только как накопление материала, но и как источники с разной степенью полноты.

Публикация одних поэтических текстов позволяет изучать сюжетный состав и словесную традицию, но не даёт достаточного материала для музыкально-этнографической атрибуции. Один и тот же текст может звучать по-разному и входить в разные локальные системы.

Мехнецов поэтому настаивает на единстве слова и напева. Раздельное исследование текста и мелодии, если оно превращается в принцип, способно скрыть собственно песенную форму — то, как словесный ритм, музыкальное движение и произнесение слогов существуют вместе.

Для сайта это один из фундаментальных тезисов книги: песню нельзя каталогизировать только по названию или текстовому инципиту.

Разбирая свадебный обряд, Мехнецов выходит за пределы простого перечня функций и говорит о разных типах художественной организации свадьбы.

Он сопоставляет причётно-песенный и празднично-песенный типы. В первом причитание играет центральную драматургическую роль в переходе невесты из одного состояния в другое. Во втором причетная линия ослаблена, а основное музыкально-поэтическое содержание сосредоточено в песенной сфере.

Это различие помогает автору объяснять не только количественную сохранность отдельных жанров, но и саму структуру обряда. Если в поздней записи остался один короткий причетный эпизод, важно понять, является ли он остатком прежде развитой системы или признаком иной локальной организации свадьбы.

В старожильческом свадебном материале Мехнецов различает, в частности:

• причитание-плач, «вытьё»;
• причитание декламационно-напевного типа.

Второй тип особенно ярко представлен материалами Петухова и Губина. Здесь напев тесно следует речевой интонации, сохраняет свободу протяжённости строки и цезур, а ладоинтонационный контур организует речь без превращения её в обычную строфическую песню.

Эта форма важна для более широкого сравнительного вывода: декламационно-напевные причитания локализуются не так, как причитание-плач, которое встречается значительно шире.

В главе 4 Мехнецов рассматривает песенный ритм как взаимодействие трёх планов:

1. ритма стиха;
2. ритма напева;
3. ритма слогопроизнесения.

Стих задаёт фонико-ритмическое основание, но музыкальный ритм может расширять его за счёт распева. Один слог может соответствовать одному тону или целой мелодико-ритмической группе.

Поэтому реальный песенный ритм не сводится ни к размеру стихотворения, ни к абстрактной последовательности музыкальных длительностей. Их согласование возникает в исполнении.

Этот анализ объясняет, почему в публикациях Мехнецова так много внимания уделено цезурам, протяжённости тонов, дыханию и подвижности метрической сетки.

В итоге музыкально-этнографическое сравнение строится у Мехнецова не по одному признаку. Он сопоставляет одновременно:

• обрядовую функцию;
• сюжет;
• стих;
• ритм;
• напев;
• лад;
• кадансовые формулы;
• фактуру;
• исполнительскую форму;
• локальную географию.

Именно поэтому приложения с сюжетами и напевами не являются дублированием друг друга. Они представляют разные проекции одной традиции.

В заключении Мехнецов возвращается к общей системе сибирской народно-песенной культуры и выделяет старожильческий, новосельческий и смешанный комплексы.

Главным результатом исследования старожильческого слоя он считает структурно-типологическое единство песен, заметное даже на фоне значительных локальных различий.

Такое единство трактуется как исторически производное качество. Первоначальный материал был разнородным; общие принципы музыкально-поэтического мышления сложились в процессе трансформации и стирания части локальных различий.

Мехнецов подчёркивает, что средства музыкально-поэтической выразительности старожильческой песни не образуют принципиально чуждой общерусской системе музыки.

Основные жанры, сюжетный фонд и конструктивные закономерности связаны с культурой Европейской России.

Сибирское своеобразие возникает в новой системе отношений между традиционными элементами: отдельные признаки получают другой вес, соединяются иначе и становятся нормами большого историко-культурного слоя.

Именно в этом автор видит новый этап исторической жизни принципов русской песни.

Мехнецов считает, что в основном завершение и стабилизация характерных свойств старожильческой песенности приходится на рубеж XVIII–XIX веков.

Начальный период связан с формированием постоянного сельскохозяйственного населения и крестьянской общины: для Томского региона — прежде всего первая половина XVIII века.

На раннем этапе сильнее действует нивелирование локальных признаков. Одновременно сохраняются отдельные признаки севернорусских традиций, которые в Сибири получают значение более общего порядка.

Финальная авторская формула особенно важна именно вместе с оговоркой.

Мехнецов предлагает рассматривать выявленные свойства как элементы общерусского песенного стиля, которые в сибирской исторической ситуации получают особую реализацию — условно, «сибирский вариант» общерусского стиля.

Это не заявление о существовании одной неизменной песни для всей Сибири. На протяжении работы автор постоянно фиксирует зональные и локальные различия.

Речь идёт о гипотезе исторически сложившейся структурной общности принципов.

Последние страницы принципиально важны для корректного чтения книги.

Мехнецов прямо пишет, что исследование не исчерпывает историю русской песни в Сибири и представляет лишь один из первых шагов.

Он формулирует дальнейшие задачи:

1. продолжать целенаправленную экспедиционную работу с учётом историко- и этнокультурной дифференциации;
2. исследовать региональную, жанровую и историко-стилевую определённость сибирской песенности;
3. развивать сравнительное изучение генезиса, адаптации и взаимодействия традиций;
4. изучать социально-историческую и экономико-географическую обусловленность;
5. соотносить русско-сибирскую песенность с общерусскими культурными процессами XVII–XX веков.

Поэтому широкие синтетические выводы книги на сайте нужно всегда атрибутировать автору.

Приложения не являются просто справочным хвостом.

Приложение 1 картографирует русское расселение XVII–XVIII веков.

Приложение 2 показывает маршруты экспедиций 1966–1977 годов.

Приложение 3 перечисляет 226 населённых пунктов, где производились записи. Этот список описывает географию полевой базы, но сам по себе не говорит, что всякий записанный материал старожильческий или что каждому месту нужна отдельная публичная карточка.

Приложение 4 строит сравнительную сеть сюжетов свадебных песен по местам.

Приложение 5 даёт сравнительные музыкальные примеры свадебных напевов.

Тем самым приложения переводят общую теорию обратно в проверяемую сеть мест, сюжетов, напевов и экспедиционных материалов.

Работа 1983/2012 не заменяет три ранних сборника. Она объясняет, почему Мехнецов собирал и публиковал материал именно таким образом.

Хороводный сборник показывает песню в движении и коллективной практике. Свадебный — обрядовую систему, функции и локальную географию. Лирический — историко-стилевую динамику, многоголосие и освоение позднего материала.

Монография объединяет эти наблюдения в историческую модель формирования старожильческой песенной культуры и одновременно подчёркивает, что эта модель требует дальнейшей проверки и сравнительного исследования.